Московская область, г. Сергиев Посад, Лавра, Академия

title image

У Троицы в Академии: воспоминания дореволюционных выпускников МДА. Из записок протоиерея Николая Надеждина. Часть 2

…Посад оказался много лучше, нежели каким я его воображал [*]. Я представлял его себе и не таким большим, и не таким хорошим, каким увидел. Оказалось, что это чисто город, да и хороший город, не только по множеству домов, но и по расположению их, и по немалому числу домов каменных, и по числу церквей, которых насчитал я, кроме лаврских, до семи. Еще более поразила меня своею красотою и величием сама Лавра с ее высокими стенами, с ее многочисленными церквами и другими зданиями, особенно же ее красавица колокольня. До сих пор я ничего подобного не видал. Мне были известны только некоторые рязанские монастыри, маленькие и бедные, по ним судил я и об Лавре, предполагая, что и она, конечно, больше и богаче их, но все же похожа на них; но теперь оказалась между ними разность, как между небом и землею. Наконец и сама Академия, когда я при входе во двор Лавры в первый раз увидал ее – разумею главный корпус Академии – своею наружностью мне понравилась. Таким образом, первое впечатление на меня Академии, Лавры и Посада было довольно приятное.

Подъехавши к первому академическому корпусу, в котором, как сказал нам спутник наш Протасов, живут обыкновенно младые студенты, следовательно, и нам должно будет жить, мы остановились, не зная, куда именно нам поместиться; а Протасов вышел из кибитки и пошел справляться, но замешкался почему-то и долго к нам не возвращался. Между тем Семен Орлов успел через служителя дать знать старшему студенту, общему нашему земляку, Родиону Тимофеевичу Путятину, который вскоре выбежал к нам и, поцеловавшись с каждым из нас, повел всех в один из номеров студенческих, в котором находились несколько, кажется трое, студентов старшего курса, т.е. проучившихся уже два года в Академии. Путятин отрекомендовал нас им, сказав: «Рязанские студенты». Причем, мы им поклонились, и они, взглянув на нас, ответили нам легким поклоном, и только; но никто не подошел к нам, не спросил ни о чем, не сказал ни слова, а каждый продолжал заниматься тем, чем занимался до нашего прибытия: один рылся в сундуке своем, другой сидел около стола, третий, кажется, ходил по комнате взад и вперед. Этот сухой и холодный прием совершенно был противоположен с тем, который мы встретили в Москве со стороны студентов Медико-хирургической академии, потому произвел на меня тягостное впечатление. Притом же и самый номер мне показался непривлекательным, что зависело, главным образом, от того, что в нем все было в беспорядке: сундуки, табуретки, койки стояли как попало; а этому причиною было то, как после уже я узнал, что студенты-то сами только вступали на жительство в этот номер и не успели еще расположиться, как следует. Тут мы недолго, однако ж, были; возвратился Протасов и объявил нам, во-первых, что нам назначено поместиться в 13-м или 14-м номере, в новом корпусе; во-вторых, что нам сейчас должно идти в залу, где назначен в 11-ть часов экзамен для всех новоприбывших студентов по греческому языку. Услышав это, мы немедленно отправились в назначенный нам номер, переоделись из дорожного платья в суконные сюртуки и пошли в указанную нам залу. Оказалось, что экзамен уже начался; поэтому мы вошли в залу потихоньку не главною дверью, а заднею; войдя, каждый из нас поспешил сесть, где пришлось, тут же около двери. Я присел на конце скамьи, ближайшей к двери, и стал рассматривать все здесь находившееся: за партами сидело человек до пятидесяти вновь прибывших в Академию студентов; а вдали, в переднем углу залы, за большим столом, покрытым красным сукном, сидело академическое начальство, как то: ректор – архимандрит Поликарп, инспектор – архим. Платон [1], профессор философии – протоиерей Феодор Александрович Голубинский и еще некоторые, но кто именно, не помню. Перед ними стояли два либо три студента с книгами в руках и потихоньку переводили с греческого на русский язык. Что именно переводили, я узнал от сидящего тут, около меня, Владимирской семинарии студента, у которого в руках была книга, из которой экзаменовали, именно: огласительное слово свт. Кирилла Иерусалимского, которое переводилось у нас в Рязани, и мне было довольно знакомо. Узнав это, я приободрился. А этот владимирец, у которого была книга в руках, приметно очень трусил и кое-что относительно перевода меня спрашивал. Мне приходило на мысль, что, может быть, нас, рязанцев, теперь и не спросят, так как мы только что прибыли и потому едва ли записаны еще в общий список; однако ж оказалось, что записаны, потому что отношение Рязанского семинарского правления об нас, вместе с нашими аттестатами, пришло в правление Академии гораздо ранее нашего в нее прибытия, почему мы и внесены уже были в общий список. Впрочем, до нас дело дошло не очень скоро. Прислушиваясь к тому, как вызывал о. ректор студентов и как обращался к ним, я с некоторым удивлением заметил, что он к фамилии каждого прибавлял слово: господин, каждому говорил Вы, что для нас было ново, ибо в семинарии всех тыкали, а господином если некоторые из наставников и называли богословов, то ни ректор, ни инспектор ни в каком случае не удостаивали никого этим названием. Правда, ректор Арсений [2]иногда прибавлял это слово, но скорее в насмешку, чем «взаправду» и как будто по ошибке, потому что нередко, назвав кого-нибудь господином,прибавлял «на колени».

Пока до меня не дошла очередь экзаменоваться, я, присматриваясь к студентам, заметил между ними сидящих четверых монахов, из которых двое были уже почтенных лет, с широкими бородами, и подумал про себя: «Ну, с этакими мужами состязаться нам, молокососам, трудно будет; хорошо, что их, по крайней мере, немного». Однако ж, как после оказалось, я ошибся в своем предположении. Из этих «мужей» по окончании всех экзаменов только один иеромонах Василий Кашеляевский из Тамбовской епархии [3], бывший несколько лет учителем в духовном училище, принят был в Академию, и то, благодаря лишь тому обстоятельству, что он был брат двоюродный Филарету (Гумилевскому), бывшему в это время бакалавром в Академии, а впоследствии известным архиепископом Черниговским. А прочие трое, два иеромонаха и один иеродиакон, должны были возвратиться восвояси, вследствие неудачного экзамена. Наконец вызван был я к столу, прочитал, что было указано, по греческой книге, перевел несколько строк, кажется, без ошибки, потом возвратился на свое место с приятным сознанием, что на первый раз ответил недурно. Вот что значит хорошее основание, положенное в училище. В семинарии я почти не занимался греческим языком, особенно в философском и богословском классах, но сведения, хотя и небольшие, приобретенные в училище, удержались в моей памяти, так что и по поступлении в Академию я считался между товарищами не последним знатоком греческого языка. Таким образом, первый мой экзамен прошел благополучно.

В следующий день (это была пятница 19-го августа) было дано нам в Академии одно общее предложение для сочинения по философии. Предложения теперь не помню, но помню, что оно было на латинском языке; следовательно, и сочинение было латинское. Я, по обыкновению, написал свое сочинение очень скоро и подал чуть ли не ранее всех. Иные писали очень долго, почти целый день; писали все в номерах, а не в классе. Не запрещено было пользоваться, кто чем мог, по данному предложению; я ничем не пользовался, писал просто, что знал и что мог придумать, и написал меньше полулиста. На другой день через старших студентов дошли к нам некоторые слухи о качестве написанных нами сочинений, между прочим, мне было сообщено, что мое сочинение из числа лучших.

В субботу, 20-го августа, было опять сочинение по предмету богословия, помнится, «О жертвоприношении Иеффая», на русском языке. Требовалось решить, исполнил ли Иеффай обет буквально и принес свою дочь в жертву Богу, как приносились животные, или в том лишь смысле совершено им жертвоприношение, что дочь его должна была на всю жизнь остаться в девстве и жить в уединении. Мнения были и pro и contra, и доказательства можно представлять в пользу того и другого. Я держался в своем сочинении последнего, прочитавши, впрочем, предварительно в богословском словаре Бержьера (Dictionnaire de Theologie par Bergier), который принес мне земляк, старший студент Дмитрий Матвеевич Некрасов, статью об этом предмете на французском языке, который я хоть и очень слабо знал, но мог несколько понимать главнейшие, по крайней мере, мысли и особенно указания на разные места Священного Писания, в подтверждение доказываемого мною мнения. Это сочинение мое также оказалось удачным, как меня известил, кажется, тот же Дмитрий Матвеевич.

Кстати, здесь упомянуть надо о земляках наших, т.е. рязанцах, бывших в это время старшими студентами Академии. Их было трое: об одном из них, Родионе Тимофеевиче Путятине, я выше сказал, что он нас встретил при приезде нашем в Академию; второй, вот этот Дмитрий Матвеевич Некрасов, о котором я сейчас упоминал; третий Яков Кондратьевич Преображенский. Со всеми прежде, т.е. в Рязани, я мало был знаком. Некрасова, правда, я знал издавна (так как он был из Скопинского училища, в котором и я учился), равно и он меня, но в семинарии он жил «на казенном» и притом по большей части в больнице находился, потому очень редко случалось с ним встречаться. Путятина знал только потому, что до поступления в Академию он жил на одной квартире с моим товарищем Семеном Орловым, к которому я изредка хаживал, но близости между нами (т.е. Путятиным и мною) не было. А Преображенского почти и совсем не знал в семинарии и видел редко, так как он жил «на казенном» и держал себя совершенным отшельником. Говорить с ним ни разу не приходилось. Теперь, однако ж, все они оказались очень радушными и благорасположенными ко мне, а потом со всеми ими здесь я уже совершенно сблизился. К удивлению, Преображенский на первый раз, по-видимому, даже более тех обоих выказывал мне свое благорасположение тем, что, пока еще не началось у нас ученье, он очень часто приходил в наш номер и подолгу разговаривал со мною о разных разностях. Нередко потом и к себе приглашал пить чай; отдал мне много разных тетрадок и лекций. Однако ж, я к нему, при всей благодарности за его ко мне внимание, как-то мало чувствовал влечения, чему причиною, кажется, было то, что у нас с ним много было разности в характерах, во взглядах и вкусах. Так, напр., он не пил водки, не курил табаку, а я был грешен и в том и в другом; он вел жизнь степенную, пустыми разговорами не занимался, в класс ходил неопустительно, а я был ленив, рассеян, склонен к разным шалостям. Он не был человеком даровитым, но был весьма прилежен.

Мы все, вновь приехавшие рязанцы, очень удивлены были, когда узнали, что Яков Кондратьевич перешел из низшего отделения в высшее, или, что то же, с младшего курса на старший, вторым по списку студентом, между тем как в Рязани об нем и не слышно было, тогда как Путятин и Некрасов считались людьми даровитыми и действительно были оба таковыми. Впрочем, и здесь, в Академии, Путятина и Некрасова товарищи их ставили много выше Преображенского; несмотря на то, что он был вторым, все считали это случайностью, какие нередко бывают везде. Главною причиною, почему он попал на второе место в список, поставляли то, что Феодору Александровичу Голубинскому понравилось одно сочинение, написанное Преображенским, потому он и записал его у себя вторым, а как Феодор Александрович имел неоспоримый авторитет, то с ним никто по этому случаю и не спорил. Но в высшем отделении Преображенский, хотя постоянно занимался по всем предметам, не только не удержал за собою второго места, но и в первом разряде не удержался и кончил курс кандидатом, несмотря даже на то, что при окончании курса подал в монахи [4]. По окончании курса он был назначен инспектором Костромской семинарии, где довольно скоро сделан архимандритом; но далее не пошел. Через несколько лет он, кажется, был уволен от семинарии и остался просто настоятелем монастыря; в этом положении и умер.

Что касается Родиона Тимофеевича Путятина, он и в Рязанской семинарии был одним из наиболее видных учеников, и здесь в Академии постоянно был в первом разряде и кончил курс магистром; по окончании уже курса послан был в Ярославскую семинарию профессором, кажется, словесности, потом женился и вышел во священники и вскоре прославился своими поучениями, необыкновенно простыми и сердечными, которые впоследствии напечатаны и имели, кажется до 20-ти изданий; наконец, он определен был соборным протоиереем в город Рыбинск, где пользовался общим уважением и умер в шестидесятых годах. Человек был очень добрый, кроткий и благодушный, потому любим товарищами.

А Некрасов Дмитрий Матвеевич по дарованиям был выше не только Преображенского, но и Путятина, и даже, можно сказать, одним из наиболее даровитых в своем курсе, хотя по общему списку невысокое занимал место и окончил курс кандидатом [5]. Причины этому заключались в том, что, во-первых, он и здесь, как в семинарии, постоянно почти был болен и большею частью жил в больнице, хотя и не лежал в постели; во-вторых, когда и в класс являлся, лекции не готовил; в-третьих, и сочинения писал редко, многих не подавал совсем, зато те, которые были им поданы, были замечательны как по содержанию, так и по изложению; поэтому между товарищами пользовался он авторитетом умного и глубокомысленного студента и многие дорожили его мнением. Притом же он был отличный в своем курсе математик и, если не ошибаюсь, занимал первое по математике место. По окончании курса, он назначен был преподавателем истории в Воронежскую семинарию (хотя в академии истории не учился, что, впрочем, нередко в прежнее время бывало); оттуда, через два года службы, по рекомендации Феодора Александровича Голубинского, поступил он в домашние учители к известному в то время богатому барину московскому Самарину и [6], отцу известного Юрия Феодоровича Самарина и его братьев, у которого и прожил в этой должности, кажется, ровно десять лет [7].

Однако ж я, заговорившись о земляках, слишком далеко забежал вперед и совсем уклонился от своей собственной истории. Возвращаюсь к ней.

После письменных упражнений, в следующие дни были у нас устные экзамены по философии, по богословию и по церковной истории; как они производились, по билетам или без билетов, не помню, не помню и того, о чем меня спрашивали из богословия и философии, но помнится, что ответы были довольно удовлетворительны. Что касается церковной истории, из нее экзамен остался у меня в памяти. Экзаменовали два бакалавра – иеромонах Филарет (Гумилевский) и Феогност (Лебедев) [8]. Вопрос предложен мне был о Сампсоне, именно в такой форме: «Расскажите, что сделал Сампсон». Вопрос, очевидно, очень легкий: всякий десятилетний мальчик мог бы отлично рассказать эту историю; а я, кончивший курс семинарии одним из первых студентов, увы, не мог рассказать. Я сумел только ответить: «Он (т.е. Сампсон) много кое-чего сделал». Мои экзаменаторы улыбнулись. «Да что же именно?» – спросил Филарет. Я, подумав немного, брякнул: «Он связал у лисиц хвосты с хвостами»,– и остановился. Мне самому стыдно стало своей глупости или незнания. «Что ж, вы, видно, мало занимались церковной историей?» – спросил Филарет; а Феогност, не дожидаясь моего ответа, прибавил: «Нечего и спрашивать; и так видно. Довольно». И я отправился, со стыдом и досадою в душе, на место.

Почему же, однако, я так дурно ответил? Да потому, что не мог ответить хорошо. Описывая свое семинарское житье, я уже заметил, что преподавание церковной истории шло у нас вообще плохо, а в частности мои занятия ею были из рук вон плохи, – с одной стороны, потому, что преподаватель был слаб, невзыскателен, да и малосведущ, с другой – потому, что у меня не было учебника и не было возможности достать его, вследствие чего сначала я слушал, что было говорено или читано в классе, но запомнить все это не мог, оставались в памяти лишь кое-какие отрывки. А так как прочитывать и приготовлять уроки было не по чему, то мало-помалу я и в классе слушать стал меньше, а потом и в класс начал являться редко, наконец, и совсем почти перестал ходить на церковную историю; если ж когда и приходил и учитель меня спрашивал, то я преблагополучно отвечал ему, часто заглядывая в книжку, часто при помощи подсказывания, чего наш добрейший Петр Васильевич [9] либо не замечал, либо казался незамечающим. Таким образом по классу церковной истории я не только не приобрел в семинарии каких-нибудь сведений, но растерял даже и те, какие имел еще в детстве; например, историю Сампсона я довольно хорошо знал еще до поступления в училище, а теперь вот, при поступлении в Академию, не мог привести ее себе на память во всей целости и рассказать по порядку, а мог лишь произнести выше упомянутые слова о «хвостах лисиц». Не то, чтобы я уже совсем забыл эту историю, напротив, я хорошо помнил, что Сампсон обладал необычайною силою, в уме моем мелькнула мысль и о льве растерзанном, и о Далиде-мошеннице; но я чувствовал, что не рассказать мне ничего, как следует, потому и не решился делать попытку. По счастью, этот мой экзамен по церковной истории, кажется, не имел никакого влияния на прием меня в Академию, подобно, как и прежде в семинарии незнание церковной истории нисколько не повредило ни мне, ни моим другим товарищами. Впрочем, и здесь, в Академии, не я один из державших экзамен оказался незнающим истории, но много и других нашлось, подобных мне. Дело в том, что в те времена как в семинариях, так и в Академии, на предметы «второстепенные», к числу которых относилась и церковная история, почти не обращалось никакого внимания.

Таким образом, за исключением церковной истории, мои экзамены, как устные, так и письменные, были удачны, и я не только принят в академию вместе в другими, но и принят в числе студентов перворазрядных. Приняты и прочие трое мои товарищи – рязанцы, и все также в первом разряде, притом, Гусев принят первым по списку студентом. Это довольно редкое обстоятельство, т.е. что все мы четверо приняты в первом разряде, с первого раза обратило на нас общее внимание всех как младших, так и старших студентов. К этому без самохвальства могу прибавить, что все мы и по самой наружности были более или менее, смею сказать, замечательны; Аманский был самый красивый студент из всего нашего курса: высокого роста, хорошо сложенный брюнет, лицом белый и румяный, что называется кровь с молоком; меня также считали красивым, но сам о себе могу сказать только то, что я был в то время румян, совершенно здоров и довольно силен; Орлов тоже был очень недурен собой, блондин, среднего роста; а Гусев, хотя мал был ростом, но лицо имел умное и приятное, в движениях был жив и главное – голос имел басистый, говорил громко, смело и складно. Все это в совокупности было причиною, что о нас с самых первых дней нашего пребывания в Академии стали говорить: «Рязанцы-молодцы». В самом деле, замечательно, что из всех поступивших вместе с нами в Академию только два студента Нижегородской семинарии оба приняты в первом разряде, но их только двое и было прислано; и из тех семинарий, из которых в Академию явились трое, четверо и пятеро, более двух человек не попали в первый разряд (так, напр., из Московской явились пятеро, а в первый разряд приняты двое; из Вифанской явились четверо, в первый разряд приняты тоже двое; из шестерых Владимирских чуть ли не один, но никак не больше двух поступили в первый разряд; из пятерых Ярославских – двое; из четверых Тамбовских – двое), из прочих же некоторых по одному, и из иных и ни одного не нашлось для первого разряда. Впрочем, быть принятым в первом разряде еще не важно; это может быть делом счастливого случая: несравненно важнее постоянно оставаться в первом разряде и кончить курс так. И на каждом курс постоянно бывали случаи, что иной поступит в Академию в первом разряде и окончит во 2-м, и наоборот. А мы четверо и приняты и во все продолжение курса оставались и кончили курс в первом разряде; этого нельзя не признать замечательным и другого подобного примера я не знаю. Жаль только одного: наш Гусев, постоянно остававшийся во все четыре года первым, кончил курс пятым магистром [10]. Но этому были особые причины, о которых, может быть, скажу после. А теперь буду продолжать историю по порядку. По окончании приемных экзаменов официального объявления о том, кто из нас принят и как, равно, и кто не принят, не было, но эти сведения скоро дошли до нас частным путем, через старших студентов, так что каждый из нас знал о себе, принят ли он и как принят, т.е. в первом ли разряде или во втором; а непринятым объявлено потихоньку инспектором, чтоб отправлялись восвояси. Так из четырех монахов, как уже выше я сказал, принят только один отец Василий Кашеляевский, или как мы его после обыкновенно звали «авва Василий». Прочие же, как по назначению на казенный счет прибывшие, так и приехавшие по собственному желанию и на своем иждивении, или так называемые волонтеры, все, за исключением только одного из сих последних (т.е. из волонтеров), приняты. Всех нас вместе с монахами съехалось сюда без малого шестьдесят человек – сорок по требованию академического правления и на казенный счет и человек десять, кроме упомянутых выше монахов, «добровольцев», или волонтеров. Попытаюсь их припомнить и записать: один из Московской семинарии – П. Румянцев, один из Вифанской – А. Успенскийдвое или трое из Владимирской: А. СервицкийСпасокукоцкий и (кажется) Алексей Соловьев, впоследствии Агафангел; двое из Ярославской – И. Лавров и А. Аристовдвоеиз Рязанской – С. Орлов и ННадеждинодин из Орловской – В. Богословскийодин из Вятской – Афанасий Падарин; следовательно, всего 11, да четыре монаха [11]. Итого всех 15-ть человек, а с казенными 55 человек. Из этих-то добровольцев одному, а именно Алексею Успенскому, из вифанцев, велено удалиться, что для всех почти нас было очень удивительно. Этот Алексей Успенский с самого первого дня прибыли своего в Академию держал себя в ней совершенно свободно, «как дома», представлялся всезнающим и нам, провинциалам, многое объяснял и рассказывал, что тут есть и бывает, каковы наставники, каковы ректор и инспектор. Так как Вифанская семинария находится в трех верстах не только от Лавры, но и от Академии, и вифанские семинаристы очень часто посещают Академию, то естественно, что Успенский знал о ней многое, что и нам теперь сообщал, может быть, привирая при этом немало; он со всеми вновь прибывшими очень скоро познакомился и тех, кто сколько-нибудь трусил перед экзаменом, ободрял и успокаивал, говоря, что экзамены тут бывают нестроги и что поступить в Академию легко. Впрочем, ободряя и успокаивая нас, он сам иногда высказывал опасение, что, пожалуй, его и не примут. Так и случилось: его действительно не приняли. За что? За то, что он не устыдился чужое сочинение выдать за свое. Об «Обете Иеффая», данном нам всем, как выше сказано, для экзаменационного сочинения, было написано и, кажется, напечатано большое рассуждение одного из бывших студентов 7 курса, кончившего первым магистром, теперь состоявшего бакалавром Академии, Александра Ефимовича Нечаева [12]; так вот из этого-то рассуждения Успенский имел глупость или бесстыдство буквально выписать, сколько ему казалось нужным, не прибавив при этом ничего своего, вследствие чего ему и велено убираться немедленно из Академии. Затем все, как по требованию прибывшие, так и волонтеры, приняты в состав студентов 10-го академического курса Московской духовной академии.

Список выпускников X-го курса 
Московской духовной академии (1832-1836 гг.)
 
(с указанием епархий)

Магистры:

Агафангел (Соловьев), иеромонах [Владимирская]

Александр (Сервицкий), иеромонах [Владимирская]

Василий (Кашеляевский), иеромонах [Тамбовская]

Порфирий (Соколовский), иеромонах [Нижегородская]

Митрофан (Стеженский), монах [Казанская]

Азамазов Василий [Тобольская]

Аманский Василий [Рязанская]

Аристов Андрей [Ярославская]

Головин Иван [Тульская]

Гусев Дмитрий [Рязанская]

Добромыслов Егор Алексеевич [Вифанская]

Ефимовский Афанасий [Московская]

Иорданский Андрей [Нижегородская]

Надеждин Николай Иванович [Рязанская]

Орлов Семен [Рязанская]

Остроумов Василий [Тамбовская]

Подбельский Ипполит [Оренбургская]

Руднев Николай [Московская]

Терновский Александр Сергеевич [Вифанская]

Щепетев Евгений [Тульская]

Кандидаты:

Николай (Богословский), иеромонах [Орловская]

Бальбуциновский Христофор [Казанская]

Беляев Петр [Московская]

Бехтерев Павел [Вятская]

Венцевский Димитрий [Саратовская]

Вознесенский Евгений [Вологодская]

Воскресенский Иван [Ярославская]

Доцилевский Александр [Владимирская]

Зубков Василий [Пермская]

Капацинский Андрей [Владимирская]

Каменский Василий [Тамбовская]

Куняев Иван [Вифанская]

Лавров Иван [Ярославская]

Маиевский Михаил [Костромская]

Оссианов Димитрий [Тамбовская]

Падарин Афанасий [Вятская]

Романов Никанор [Вятская]

Сатурнов Ефрем [Пензенская]

Селецкий Димитрий (Ярославская]

Смирнов Николай [Ярославская)

Соловьев Михаил [Владимирская]

Страхов Алексей [Калужская]

Студенты:

Румянцев Петр [Московская]

Источник:

У Троицы в Академии. 1814-1914 гг. / Юб. сб. ист. материалов:Изд-е бывш. воспит-в МДА. – М.: Тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1914. С. 51-50.


Примечания:

[*] Автор «Записок» – протоиерей Николай Иванович Надеждин – выпускник МДА; из воспитанников Рязанской духовной семинарии, поступил в Московскую духовную академию в 1832 году и окончил в ней курс в 1836 году магистром. Был профессором сначала Рязанской семинарии, потом Вифанской и, наконец, Московской, из которой вышел в 1843 году во священники. Был священником в приходе священномученика Антипы, потом Гаврило-Архангельской церкви, при почтамте, наконец, настоятелем Покровского, Василия Блаженного, собора (1873-1890). Оставил автобиографические записки до времени учения в Академии и «Дневник» с 1841 по 1863 гг., и далее с 1866 по 1890 гг. Здесь предлагаются выдержки из «Записок», касающиеся, главным образом, Московской духовной академии, отчасти же лиц и обстоятельств, имеющих к ней какое-либо отношение. Выдержки доставлены сыном покойного о. протоиерея, статским советником Александром Николаевичем Надеждиным.

[1] Казанский.

[2] Московский, впоследствии митрополит Киевский; был ректором Рязанской семинарии с 1829 по 1831 гг.

[3] Окончил курс магистром вместе с о. Надеждиным в 1836 г.

[4] Его монашеское имя Иоанн.

[5] В разрядном списке он занял 28-е место.

[6] Этот г. Самарин, как я впоследствии узнал от Некрасова, сам был небольшого образования, но замечателен тем, что старался детям дать наилучшее образование и любил знакомиться с людьми учеными. Так, был он знаком с нашим Ф.А. Голубинским, который иногда бывал у него в доме. Тут бывали у него и университетские профессоры. Тут увидел Некрасов и Каткова, который незадолго перед тем кончил курс в университете, чуть ли не вместе с Юрием Самариным. По крайней мере, был с ним в приятельских отношениях. Не знаю, был ли он преподавателем чего-либо младшим братьям Юрия; но помню, что Некрасов отзывался с особенною похвалою о его уме и говорил также, что Жатков очень умный малый». У этого же Самарина, еще задолго до Некрасова, жил и Надеждин, по выходе из профессоров Рязанской семинарии (Прим. авт).

[7] Получив достаточное обеспечение от Ф. Самарина за десятилетнюю службу, Д.М. Некрасов жил в Москве самостоятельно, не поступая на службу; скончался в одиночестве в пятидесятых годах.

[8] Феогност (мирское имя Андрей) Лебедев, магистр Петербургской академии, состоял бакалавром Московской академии с 1827 по 1833 гг.; с 1833 по 1848 гг. был ректором Вологодской и Петербургской семинарий. После этого последовательно был епископом Острогорским, Вологодским, Тобольским; в 1862 г. архиепископ Псковский; умер в 1869 году.

[9] Семинарский преподаватель.

[10] Все рязанцы, поступившие в Академию с о. Надеждиным, окончили курс магистрами: Гусев – пятым; Надеждин – восьмым; Аманский – одиннадцатым и Орлов – восемнадцатым. Гусев Дмитрий Феодорович по окончании курса, поступил в Петербургскую академию бакалавром по кафедре математики; в 1842 г. перешел на ту же кафедру ординарным профессором в Казанскую академию, в которой служил до 1858 г. В 1845-1848 гг. его сослуживцем был бакалавр по кафедре патристики (скончавшийся московским протоиереем в 1891 г.) Д.И. Кастальский, который в своих ненапечатанных «Семейных записках», хранящихся у его сыновей, пишет: «В числе сослуживцев моих был «Дмитрий Феодорович Гусев, ординарный профессор, некогда игравший великую роль при Академии, а именно, когда был секретарем. Его боялись ректоры семинарий, потому что при прежнем ректоре Иоанне он имел великую волю и рассыпал выговоры и носы собственной работы. Он читал математику. Человек вспыльчивый, гордый, самостоятельный, точный и аккуратный в службе, вел он жизнь весьма правильную и степенную; любил, когда оказывали ему почтение, и принимал порядочно состряпанную лесть. Личность весьма замечательная».

[11] Из перечисленных студентов не окончил курса в академии с о. Надеждиным только Спасокукоцкий (см. о нем ниже); Румянцев выпущен студентом; Лавров, Богословский (в монашестве Николай) и Падарин – кандидатами; остальные – магистрами. Агафангел (Алексей Соловьев), окончивший курс третьим магистром, оставлен был в Академии бакалавром и в 1842 г. сделан инспектором. В 1854 г., после ректорства в Харьковской и Костромской семинариях, назначен ректором Казанской академии, в которой основал журнал «Православный собеседник»; в 1857 г. – епископ Ревельский, в 1860 – Вятский. В 1866 – Волынский, с 1868 г.– архиепископ; скончался в 1876 г. Известен своими трудами по толкованию Священного Писания; был одним из образованнейших архипастырей; но держался взгляда, что епископ должен иметь неограниченную власть над подчиненным ему духовенством.

[12] По окончании курса в Академии в 1830 г. был назначен профессором в Вифанскую семинарию. В 1831 г. был переведен бакалавром в Московскую академию, из которой выбыл в 1834 году, поступив в Москву священником; скончался в сане протоиерея церкви Софии на Набережной в 1871 г. Его сочинение «Об обете Иеффая» напечатано в Московской синодальной типографии в 1830 г.